Место рождения — г. Комсомольск-на-Амуре.

Поэт, прозаик, член Народного литературного объединения «Заполярье» (2023). Офицер Росгвардии, участник боевых действий. Изучает культуру и традиции жителей Заполярья.

Рассказы и стихотворения опубликованы в газете «Нарьяна вындер» (2021), альманахе литературного объединения «Заполярье» (2021-2022), журнале «Отечественные записки» (Москва, 2023).

Участник всероссийских акций «Спасибо, мама!» и «Победный май!», патриотического литературного вечера «Сражаются люди – пишите о них», региональной акции «Стихоход».

 ***

Идут, идут колонны на закат,
Везут ребят с железными сердцами.
Из тех, кто никогда не сдаст назад,
Собой опять Россию закрывая.
 
Из тех, кто не был ангелом в Миру
И часто оступался поневоле.
Ну а теперь не смог стерпеть чужое горе
Похмельем горьким на чужом пиру.
 
Им в рай не заготовлен был билет,
И на икону лицами не вышли.
Но только не было в умах их глупой мысли,
Что стоит в тишине отбыть свой век.
 
Таким ни ад не страшен, ни огонь.
Их не заставить кланяться украдкой.
Им было проще снова стать солдатом,
С улыбкой принимая тяжкий бой.
 
Огонь подарит крылья, сняв оковы.
Из крысы в ангелы, как спел уже поэт.
Им право даст и документы, и билет
Благословенье горловской Мадонны.

Молитва

Пусть птицы возвращаются домой,
Где воздух чище и где память предков,
Где эхо песен за год не угасло.
Пусть птицы возвращаются домой.

Пусть дети видят небо голубым,
Пусть не летят дождём оттуда бомбы
И звонкий смех расколет в сердце тромбы.
Пусть дети видят небо голубым.

Пусть не придётся никому страдать.
Оплакивать любовь – нет горше дела,
Когда душа подранком заревела.
Пусть не придётся никому страдать.

Пусть не придётся нам в людей стрелять,
И глас набата город не разбудит,
И на родную землю враг не ступит.
Пусть не придётся нам в людей стрелять.

Пусть будет каждому любви и ласки вдоволь.
Когда вернётся он в свой дом, не тяготясь.
И не заплачет, с темнотой один борясь.
Пусть будет каждому любви и ласки вдоволь.
Пусть птицы возвращаются домой.

Абрикоса

Взвод тащился, петляя по узкой тропинке, которую непонятно кто и когда протоптал среди зарослей бурьяна, и донельзя на такой жаре вонючей полыни, достававшей уставшим бойцам до затянутых в выцветший камуфляж плеч.

Не знаю, кого как, а меня такое монотонное топанье через раскалённую на летней жаре степь, дышащую пылью и немножко дымом, да ещё и наполненную мерными звуками проносящейся в зарослях травы и, непонятно как выживающих на этой потрескавшейся земле кустов, маленькой жизни, достаточно быстро загоняло в какую-то сонную муть, в которой ноги движутся сами, словно давно и надолго заведённый механизм, а в голове начинают роиться обрывки песен, картинки и клочки памяти.

В сотый, наверное, раз поправив норовящий соскользнуть с плеча брезент видавшего виды вещмешка, и вытерев с лица прилипшую к вспотевшей коже красную пыль (я всегда задавался вопросом, почему она тут красная… никто не ответил, может, не знали, а, может, сам вопрос считали дурацким), я выпал из сладкого забвения и только тогда обратил внимание на то, что окружавший нас ландшафт стал разбавляться следами давнего присутствия человека. Тут и там из земли торчали обломки старых кирпичей и пригорки давно разрушенных построек, а по краям тропинки всё чаще стал попадаться оставленный на милость природы старый ржавеющий хлам.

Вскоре голова нашей «туристической команды» вошла под тень особо разросшейся под южным солнцем, а теперь медленно выгорающей и трясущей даже на лёгком ветерке длинными тяжёлыми стручками акации. Удостоверившись, что все вверенные мне бойцы дошли и никто ничего не потерял на ходу, с остальными командирами отделений отправились к взводному на уточнение задач.

Наш взводный даже теперь, по прошествии лет, остаётся для меня загадкой. Он был из того нередкого теперь типа мужчин, кому категорически не шла военная форма… Крупный и краснолицый, с явными признаками лишнего веса и режущим мне слух сильным южным говором, он представлял собой примерный образец тех, кого не менее толстые и краснолицые туристы-матрасники, тянущиеся каждое лето целыми караванами на южные берега нашей Родины, называют едким словом «кубаноид»… Наверное, его можно легко представить в шортах и безразмерной футболке-поло предлагающим приезжим гостям снять «квартирууморянедорого» или пробороздить это самое море на очередном чуде ПВХ-инженерии. До тех пор, пока он не снимал очки…

Он практически ничего не рассказывал о себе, а мы, по-детски наивно делящиеся друг с другом даже самым сокровенным в липкой как мёд тишине южной ночи, ожидающей автоматных очередей или разрывающего небо над самой головой, выворачивающего потроха наизнанку и заставляющего вдавливаться в землю воя артиллерийских мин, почему-то не удосуживались спросить у него. Одно я знаю точно: в его неестественно светлых глазах навсегда застыли горящие дома и окоченевшие в неестественных позах тела молодых парней, ещё недавно беззлобно материвших друг друга, смеявшихся, и постоянно норовивших стрельнуть сигарету. Жутковатые у него глаза были. Наверное, от того он и почитай, что жил по командировкам, что негоже человеку с такими глазами     в мирное время людей по улицам пугать.

На этот раз задачей взвода, и без того мотающегося по всей округе как воробей по сараю уже неделю как, было занять и, по возможности, удержать участок берега водоёма, гордо именуемого на картах рекой, а сейчас, по летнему делу – глубокий овраг с заросшими кустарником и крапивой склонами, по дну которого тёк даже не ручей, а ручеёк, который не особо рослая курица легко перейдёт вброд, не намочив своего пернатого пуза. Через ручей был перекинут единственный на всю округу бетонный мост с почти прилипшим к нему безымянным дачным посёлком, раскидавшим по ставшей ничейной земле свои заросшие сорняком огороды и смотревшим теперь на нас многочисленными глазами разбитых окон в покрытых оспой оставленных злым человеческим железом отметин домиках и сараях.

Перед нами там прошли разведчики, и теперь это место можно было называть относительно безопасным. Но двигаемся осторожно, внимательно глядя под ноги, и вообще стараемся лишний раз не отсвечивать. То, что наша осторожность не особенно помогла, поняли очень быстро, когда пролетевший мимо меня жук неожиданно высек бетонную крошку из покосившегося фонарного столба и с визгом улетел в неизвестном направлении. Только потом, заставив взвод залечь и очень шустро забиться во все возможные щели, со стороны темнеющего за полем перелеска раздался выстрел.

На наше тогда счастье, мы или мало заинтересовали неизвестного стрелка, или он просто для острастки выстрелил по почти недосягаемой для его оружия и плохо различимой цели. Но как бы оно там ни было, больше по нам пока никто не стрелял и наш взвод, по уже ставшему привычным сценарию, переквалифицировался в бригаду землекопов.

До темноты оставалась ещё пара часов, а по светлу уж вряд ли кто по нашу душу сунется. И тогда я увидел её…

На обочине той самой, покрытой красноватой пылью дороги, рос уже подсушенный солнцем молодой абрикос, или как называют те мои сослуживцы, кто говорит на украинском – абрикоса. Словно девчушка, рыжая и веснушчатая. Абрикоса. Тоненькая, тоньше руки, она, не стесняясь, стояла в полный рост, подставив небу на обозрение наливающиеся медовой желтизной плоды. На секунду мне показалось, что именно она главная во всём, что здесь происходит и будет ещё происходить. Что это именно для неё светит местное горячее солнце, именно для неё стрекочут и жужжат насекомые и даже мы, пришедшие сюда со своим глупым и злым железом, не более, чем статисты в той войне, которую она ведёт, гордо стоя на обочине пыльной степной дороги в этом месте, о котором, наверное, забыл Бог.

Не стоит описывать события той ночи. Всё равно никакие слова не передадут  усталости глаз, до боли вглядывающихся в чернильную темноту, дрожи в руках и глухих ударов сердца, заглушающих все звуки в перерывах между раздирающими ночь выстрелами.

Эту ночь мы прошли без серьёзных потерь. Утром, окончательно вымотанные и отупевшие от бессонницы, мы сами себе напоминали выпущенных на прогулку в уютном дворике психлечебницы, обколотых успокоительным пациентов.

– Эй, Турист, держи!

Миша Сом с перебитым носом, обросший уже даже не щетиной, а короткой жёсткой бородой и от того ставший совсем похожим на дикого горца, кинул мне по большой дуге недозревшую абрикосину.

Немного задумавшись, и откровенно тормозя от недосыпа и усталости, я не сразу среагировал на свой позывной, уже давно заменивший мне собственное имя, и с видимым трудом поймал летящую в меня абрикосину.

– Спасибо! Ты где их взял-то? – спросил я, глядя как он извлекает жёлтые плоды из каски, которую держал на манер ведра.

– Да чего, не видишь? Вон растёт, – и ткнул рукой в чёрной беспалой перчатке в сторону дороги.

Только теперь я снова обратил внимание на то деревце. Теперь оно больше напоминало нас. Такое же вымотанное, в нескольких местах ободранное осколками и даже лишившееся одной крупной ветки оно намертво вгрызлось корнями в крепкую землю и продолжало стоять, удерживая свой незаметный рубеж на окраине заброшенного дачного посёлка.

Ещё через несколько часов нас сменили, и мы вернулись на заставу, а молодая, изодранная осколками абрикоса так и осталась стоять у обочины.

Большая вода

Человеку, впервые сюда приехавшему, может показаться, что земля эта представляет собой серую и безжизненную равнину, покрытую болотами, перемежающимися зарослями невзрачного кустарника и корявых невысоких берёз. Но обманчиво это впечатление для тех, чьи глаза привыкли к виду гигантских пирамидальных тополей, мерно переговаривающихся на своем деревянном языке, старом, как сам Мир; вековым корабельным соснам, какие в изобилии растут на Большой Земле, стоит лишь ненадолго покинуть бетонный муравейник города. И надо этим людям приглядеться, принюхаться, вдыхая сладковато-пряный ягодный и травяной запах, чтобы увидеть то, что любому местному понятно и привычно. Надо приглядеться, чтобы увидеть, что всё здесь куда как более живое и настоящее чем то, что им ранее приходилось видеть и ощущать.

Приезжают сюда и люди, не умеющие видеть ничего, кроме своих серых или ярко разукрашенных рекламой стен, да ещё и навсегда оглушённые рёвом машин, бессмысленным шумом толпы, похожим на звук высыпаемого из мешка на пол риса, перемешанного с творчеством любимых у современной молодёжи эстрадных исполнителей. Но такие люди не способны пробыть здесь сколь-нибудь долгое время. Их тяготит отсутствие широких проспектов, наполненных разномастными «кредитомобилями», торговых центров, куда они так любят ходить в свои выходные, чтобы потратить кровно заработанные деньги на продукты и очередную серию кинокомиксов с порцией фастфуда, граничащего по своей вредности с токсичными отходами тех промышленных чудовищ, вокруг которых, как улей вокруг матки, вырастали эти города. А ещё их тяготит тишина. Та особая тишина, какую не в состоянии разорвать население маленького северного городка на берегу Печоры, и в которой весь людской шум остаётся отдельными звуками, а не превращается в безумную какофонию. Скоро эти люди, уже походящие на серые бесплотные тени, спешат к деревянному зданию, похожему своей единственной башней на готический собор, чтобы купить авиабилет в свой город, а потом, наверное, забыть эту безрадостную поездку и на вопросы из разряда: «И как там?», потупив глаза, буркнуть: «Нормально».

Но есть на этой земле время, когда от пропитавшей её тишины и ледяного спокойствия в одночасье не остаётся и следа. В конце мая ставший круглосуточным солнечный свет топит залежи снега на бескрайних просторах тундры и небо наполняется криком и хлопаньем крыльев бесчисленных стай перелётных птиц. Этот настоящий живой шум заставляет даже далёких от охотничьих забав людей сладко улыбаться в преддверии первых, по-настоящему тёплых дней, наполненных жужжанием нескончаемых туч насекомых, способных в течение лета довести до белого каления даже самых привычных людей, а сейчас таких долгожданных.

Не выдерживая полного жизни и стремления к размножению гусиного гагаканья, такого противоестественного его холодной и мёртвой природе, и перепивши дочерна бегущей ручьями талой воды, ледяной панцирь на реках с глухим и недовольным рокотом рвётся, и толстобокие льдины, рассыпая кристальные иголки в мутную весеннюю воду, начинают свой путь к холодному свинцовому морю, где только могучие киты и пучеглазые рыбы станут свидетелями их кончины.

Так стало и этой весной, когда реки, освобождённые от ледяных оков, забурлили от вдруг нахлынувшей на них буйной свободы. И была вода, и Мир стал водой. Куда не упал бы взгляд пришедшего сюда человека, его глазам открывалась водная гладь, бывшая ещё недавно непролазными кустами, болотами, покрытыми горбами травянистых кочек и простирающимися до горизонта оленьими пастбищами. И лишь русла рек теперь стали похожи на оживлённые автострады, по которым вместо нагруженных фур с загорелыми краснолицыми дальнобойщиками, плотным потоком двигались тяжёлые льдины.

На том месте к такой реке примыкала сделанная руками человека дорога, связывающая город и расположенный в почти полусотне километров от него посёлок, стояла машина с людьми. Дорога под прямым углом упиралась в реку, раньше здесь был мост, но незадолго до ледохода его сняли и теперь щебёночное полотно упиралось в полутораметровую насыпь, в обход которой на дорогу уже бежали первые озорные ручейки, скапливаясь в широкую лужу.

За те полтора часа, что мы провели в муторном ожидании переправы, машину приходилось перегонять уже трижды. Лужа быстро росла, наполняясь водой, и машина, в очередной раз переставленная на новое место, скоро снова оказывалась в воде.

– Ну так я тебе чего говорю, ну? Нет там толком никакой рыбы. Нее, ну мужики-то, конечно, гоняют и туда, но баловство это. Если вам надо рыбы, то на Шапку езжайте, на Северную, на Ортину, в конце концов… А тут баловство, время зря тратить…

Далее речь водителя – быстро стареющего и оттого вредного и ворчливого мужика        с ясным и цепким взглядом – приобрела характер воспоминаний разной степени свежести о дальних вылазках и немыслимых уловах прошлых лет. Впрочем, такие разговоры часто дают много ценной информации для человека, не так давно приехавшего в эти места. Потому слушаем его внимательно до тех пор, пока сомнения насчёт дальнейшей нашей дороги не одолевают наших женщин.

– Дядь Лёша, а переправа-то точно будет? Долго ждём уже.

– Дак будет, будет. Я ему утром-то звонил, так он выходить собирался.

А чего долго так, да кто его разберёт, может поломался, а может ещё чего задерживается. Да и трубку не берёт, значит не в посёлке. Подождём, ну.

Мы ехали в поселок на день рождения тёщи, и вопрос возможности проезда туда становился архиважным, будто целостность хрупкого зеркала нашей вселенной напрямую зависела от местного перевозчика, который каждую весну выталкивал свою битую жизнью на просторы новообразовавшегося озера.

Ничего нет хуже ожидания. И когда мне вконец осточертело сидеть в нагретом салоне автомобиля, я вышел и поднялся на насыпь. За насыпью ничего за последние полчаса не поменялось, и свинцовая вода всё также волочила лёд по своему гигантскому конвейеру и осыпались с насыпи в воду мелкие камешки и комочки глины, бесследно пропадая в глубине. Пару раз над затопленными кустами поднимались утки, почти сразу же пропадая за изгибом реки. Холодный и сырой ветер тащил по небу низкие тучи, и когда начался мелкий, похожий на аэрозоль, дождь, я уже решил идти к машине, но услышал, как через шум ветра и скрежет льда прорезался новый звук. Шумный двухтактный мотор, чихая и кашляя недогоревшим топливом, толкал по лабиринту плывущего льда надувную лодку, в которой сидела сухопарая фигура в оранжевом спасательном жилете.

– Эй, долго ждёте-то? Так… два… четыре… да точно, про вас и говорили…

Невысокий и худощавый, в спасжилете, надетом поверх камуфлированной куртки, и безразмерном прорезиненном комбинезоне, какие обычно носят промысловики, ставящие свои сети взабродку, он меньше всего походил на человека, на котором держалось сообщение между посёлком и городом.

В скором времени мы МЫ - ЭТО ЛЮДИ, покидав пожитки в лодку и усевшись удобно, насколько это позволяла теснота и вызывающий почти священный трепет вид проплывающих по реке льдин, оттолкнулись от берега, и лодка, заурчав мотором, вошла в подвижный ледяной лабиринт, каждую секунду норовящий раздавить её.

Дальше нас ждал только пронзительный ледяной ветер, накрапывающий дождь, похожий, скорее, на ту водяную пыль, какую хозяйки распыляют над бельём, перед тем как коснуться его утюгом.

Реку мы преодолели почти без приключений. А дальше, переволоча лодку на себе через незатопленный участок дороги, пролегающий по покатой спине пригорка, мы шли по долгому участку мелководья, распугивая зазевавшихся уток и стараясь на зачерпнуть воды сапогами. Пару раз нас замечали притаившиеся у затопленной обочины неизвестные рыбы, и, подняв на прощание облачко мути хвостами, исчезали в неизвестных направлениях.

Потом снова шли под мотором и, выйдя из затопленного перелеска, увидели ставшую большим озером тундру. Погода несколько улучшилась. Нашему потрясённому взору предстала подёрнутая мелкой рябью водная гладь. Только торчащие из воды дорожные знаки напоминали, что эта вода здесь лишь ненадолго взяла безраздельную власть над этими местами.

Подойдя к концу водной части нашего маленького путешествия, мы помогали перевозчику увязать лодку к прицепу его видавшей виды «Буханки» и, вконец озябшие и промокшие, с радостью согласились отведать припасённой им на такой случай крепкой настойки.

– А чего лодку-то вяжем, сегодня больше везти никого не будете?

Перевозчик посмотрел на меня спокойно и как-то по-особому лукаво.

– Дак я и не собирался. Рано ещё возить-то, лёд первый день как пошёл. Опасно очень. Да и трудновато. Холм-то, где лодку тащили, поди, помнишь? Так его теперь и не обойти на моторе, ладно хоть вы помогли, а то я до вас часа два продирался, взмок вон весь.

– А чего везти взялся, сам же говоришь, нельзя пока?

Перевозчик посмотрел на меня поверх очков и почесал поросшую щетиной щёку.

– Лёшка позвонил, ну который вас вёз, ну… говорит, мол, надо людей завезти…День рождения. Ну а кто-то же должен людей возить, да и праздник… оно, считай, как подарок…

Дальше ехали молча. Девчонки придремали, сморенные ранним подъёмом и дорожными приключениями, а я смотрел на медленно проплывающие за окном машины островки тундры, разбросанные в захваченном водной стихией пространстве.

Привезя нас к нужному дому в посёлке, он не стал выходить из машины. А я не стал его спрашивать, почему. Но неся свой рюкзак к дверям дома, я подумал о том, что он добрый человек и про себя пожелал ему хорошего. Хорошего для Главного Человека Большой Воды.

Завод

Там, где старое озеро катило свои свинцовые волны на покрытые валунами пологие берега, и пронизывающий северный ветер шумел ветвями могучих елей, жил своей шумной и весёлой жизнью Город. По его улицам, поднимавшимся в гору, торопя друг друга, катились машины, несущие в своём железном нутре улыбчивых людей. Люди, уже закончившие свои дела, торопились свернуть с шумных улиц в ярко освещённые залы торговых центров или слегка подсвеченные своими вывесками небольшие магазинчики. Всё это напоминало огромный человеческий муравейник, в какой превращается любой город в предвкушении пахнущих мандаринами и селёдкой под шубой новогодних праздников.

На самом краю города, где уже стихал шум толпы, и лишь редкие машины на единственной дороге тревожили своими звуками царящую северную ночь, был завод. Некогда его цеха шумели и полнились своей жизнью, ежедневно производя на свет божий десятки и сотни больших и сильных как древние великаны машин, а теперь по кускам раскупленные мелкими предпринимателями под мастерские склады и прочие кусочки пёстрой мозаики, которую красивые люди из телевизора называют рыночной экономикой. Завод разделял своим забором, набранным из бетонных плит и исписанным вездесущими вандалами, город от Тайги, словно отгоняя светом своих фонарей злых духов из потревоженных глупым человеком гор и прочих порождений холодной северной ночи, о которых в местных деревнях любили рассказывать непослушным детям старые женщины, словно бы немного нараспев и временами переходя на таинственный полушёпот.

Эта граница между такими непохожими мирами и была той зимой моим персональным рубежом обороны, который я, одетый теперь в серый камуфляжный костюм с яркими шевронами охранного предприятия, должен был стеречь во избежание мелких хищений и прочих неудобств для уважаемых и сытых арендаторов.

Вечерний обход вверенной территории, проверка слепков печатей, короткий разговор по телефону с тогда ещё женой, и вот я снова охлопываю себя от налипшего снега, стоя на крыльце сторожки.

Ну всё, теперь перекур и можно баиньки. Яркая крикетовская зажигалка никак не реагировала на мои старания выдавить из неё огонёк. Замёрзла в кармане, бедная. Ничего, сейчас мы тебя отогреем. Тру зажатое в ладонях пластиковое тельце, пробую снова. «Ну вот как хорошо», – говорю я полупрозрачному огоньку и прикуриваю давно извлечённую из красной пачки и теперь почти присохшую к губе сигарету. Едко пахнущий дым плотным на морозе облаком нехотя уходит в сторону ворот. Как-то некстати вспомнились моменты перекуров из прошлой, казавшейся такой уже далёкой жизни, когда сильные и куда как более живые, чем большинство моих нынешних знакомых, парни, с шутками и едкими под час, но такими тёплыми и беззлобными подковырками, словно дети, радующиеся новогодним подаркам, радовались изредка наступавшим на ничьей земле затишьям.

Вот же блин… вспомнилось оно к ночи… ладно, ещё чаю попить.  Не, ну что за дела?

И настроение, как назло, улетучилось вслед за последним облачком табачного дыма. Окурок ярким огоньком трассера прорезал морозный воздух и нашёл свой конец в ближайшем сугробе.

Распахнув приветливо скрипнувшую дверь из крепких, но сильно рассохшихся досок (вот чёрт, давно ведь смазать уже порывался), сторожка, чуть помедлив, впустила меня в своё натопленное помещение. Фуххх, ну и холод, вроде нет-нет, а вон, гляди, продрог до костей, аж потряхивает. Куртка находит своё пристанище на древней вешалке. Наскоро выстроганная из потемневшей от возраста древесины, вешалка создавала ощущение такой далёкой старины, что виси она в каком-нибудь этнографическом музее, так смотрелась бы там как родная рядом с выставленными на экспозицию кованными ухватами и ржавыми серпами, а то и вовсе в компании каменного топора. Валенки сиротливо пристраиваются возле обогревателя и поглядывают на меня, похожие на старую хромую собаку, только что приведённую с прогулки в ненастный день.

В скором времени бывший когда-то белым, а теперь заляпанный бесчисленными, не особо чистыми руками, чайник, поднатужившись, решает всё-таки вскипеть и, выпустив в потолок струю пара, издаёт полный победного пафоса щелчок и, подмигнув на прощание единственным электрическим глазом (мол, если что – обращайтеся), уходит в глубокую спячку.

Налив себе чаю в красную в большой белый горошек поллитровую кружку, долго грею об неё руки и только потом начинаю пить дешёвый пакетированный, и оттого пахнущий дымом и мокрыми вениками чай. Вот люблю я это дело – чай пить. Особенно ночью и в лесу. Но в сторожке тоже вполне неплохо. Чувствую, как с каждым глотком горячего навалившаяся вместе со старыми воспоминаниями тревога оставляет мой сонный мозг. Решаю, что неплохо бы журнал какой-то хоть полистать. Вон их сколько сменщики наволокли. Весь подоконник завален. Ну-ка, чего у нас там? Машины, бабы, бабы и опять бабы… Вот, блин, невезуха. Петрович, старый извращенец, наволок всякой дряни. И тут моему взору открылось чудо. Из-под потрёпанных журналов с изображенными на ярких обложках женщинами разной степени раздетости мне подмигнула стеклянным глазом крупная щука, которую держал в руках бестолково улыбающийся, дорого одетый рыбак, стоящий на фоне добротного сруба какой-то турбазы. Ну, уже что-то.

За кружкой чая и листанием пыльного рыболовного журнала за какой-то мохнатый год время пролетело почти незаметно. Да как так-то?  Посмотрев на экран мобильника, понимаю, что чуть не проморгал доклад.

Беру трубку красного дискового телефона. Такие раньше стояли на дубовых столах, застеленных зелёной материей, в мрачных кабинетах с неприветливыми людьми.

– Первый, это третий. Норма. Что? Да не-е-е, нормально всё. Обогреватель? Да, работает, ничего. Не, не мёрзну. Ага. Ну, давай.

Вообще, на посту есть ещё и рация, которую я, по разумению начальства, должен таскать с собой на обходы, и докладываться по ней. Но разумение разумением, а вот едва живой «кенвуд» по непонятным причинам наотрез отказывался связываться с первым постом и только недовольно шипел в эфир при попытке заставить его работать. Так и стоит этот лентяй на подоконнике сторожки, хитро прищурившись красным глазом. Ну и так его…

Всё. Уладил формальности, можно и на боковую. На сон времени немного, но оно есть. Укладываюсь на пристроенный к стене топчан и накрываюсь спальником. Закрываю глаза и краем сознания успеваю заметить, как ставшее невесомым тело проваливается в тёмную яму сна.

– Турист – Заставе, Турист – Заставе… шипение и невнятные обрывки слов… там к тебе… опять шипение… уходи…. Шипение…

Да, какого… Знаете сколько в одну долю секунду через сонный мозг может пройти непечатных выражений? А вот я знаю. Много!

Вылетев из теплого болота сонной одури как пробка из бутыли, хватаю с подоконника «кенвуда», зажимаю дрожащими пальцами ставшую вдруг нестерпимо скользкой кнопку тангеты.

– Застава, я – Турист, Застава, я – Турист, повторите. Застава, я – Турист. Не слышу, повторите. Застава…. Срываюсь на крик, и с этим хриплым криком, разорвавшим сонное оцепенение, приходит осознание того, где я нахожусь.

Батюшки-боже… колотит-то, будто с перепоя. Обхватываю самого себя руками за плечи и, судорожно хватая ртом воздух, пытаюсь отдышаться.

Красный дисковый телефон, радостно подпрыгивая на месте от нетерпения, разрывается самым мерзким своим звонком.

– Третий на связи. Что? Кто сбрендил, первый, ты чего? Да сам ты торчок, блин. Я откуда знаю, чего там по эфиру пробило. Сам же знаешь, что отсюда радейка не ловит…

Как-то некстати обращаю внимание, что рукой, ещё несколько секунд назад судорожно сжимавшей радиостанцию, я вполне уверенно держу трубку телефона. Да какого же, блин…

– Ладно, первый, давай отбой. Ага, давай.

Кладу трубку на рога телефона. Бросаю очень осторожный взгляд на «кенвуда». Вон он стоит, паскудыш, в своей «кормушке», щерится на меня насмешливым красным глазком.

П.С.

Тень не спеша перетекала от дерева к дереву. Чернее, пусть и ненамного, чем заполнившая зимний лес безлунная ночь, она была заметна настолько чтоб зваться Тенью. Довольная удачной охотой, она текла к старому болоту, выросшему там, где кто-то из древних богов ещё несмышлёным ребёнком случайно расколол гранитную плиту, и, как делают многие нашкодившие дети, спрятал поломанную вещь под покрывалом зелёного мха. Там, откуда уходила тень, сквозь полупрозрачную по зимнему делу тайгу просвечивали огни Города и на крыльце сторожки курил вторую подряд сигарету человек, настороженным взглядом обшаривающий темноту леса, привлечённый упавшей с еловой лапы копной снега.

Тень ухмыльнулась: «Турист, говоришь?»…