Место рождения - г. Нарьян-Мар, НАО

Прозаик, член Народного литературного объединения «Заполярье» (2016). Мастер народных ненецких промыслов и ремёсел. Творческий псевдоним Вадако" Ларь (с нен. яз. Ларец сказок). Автор фольклорных вариаций на темы ненецкого эпоса, методических буклетов «Использование рога при изготовлении сувениров», «Порядок нарт в аргише», книги «Вадако" Ларь» (2020).

Художественные произведения опубликованы в специальном выпуске журнала «Аврора» (2013), сборнике «Пульс современной литературы НАО» (2015), альманахах ЛитО «Заполярье» (2014-2025), детских журналах на русском и ненецком языках «Пунушка» (2009-2021).

По мотивам его сказки «Белый чум» детской ненецкой группой «Ханийко» поставлен мини-спектакль (Нарьян-Мар, 2021).

Лауреат III степени Всероссийского творческого фестиваля-конкурса «Русский Лад» в номинации «Проза» (2019). Участник региональных литературных акций «Стихоход» (2022-2023) и «Детский стихоход» (2023-2024).

Белый чум

Слово-песня село на уложенные шесты чума на утосе – последней нарте аргиша –санного поезда, проходившего мимо сопки с плоской вершиной. Снег под полозьями нарт скрипел мелодию кочевья, столь длинного, как сама жизнь народа, живущего в оленях. Слово-песня услышало, слово-песня увидело: впереди аргиша идет Ясовэй, на лыжах идет, на лыжах идет, потому что Ясовэй – великан, ни одна нарта его не выдержит, ни одна упряжка оленей его с места не стронет. Ясавэй на лыжах не спеша идет, ему торопиться некуда, оленей упряжных тяжелой работой не нагружает. Малые ребята спокойно упряжки в аргише ведут, ребята постарше на своих легковых нартах стадо оленье позади аргиша погоняют, только черные собачки бегают вокруг стада, высунув алые язычки.

Слово-песня сидело на утосе. Низкое зимнее солнце рисовало  длинные тени на голубоватом, с искорками, снегу и тени эти словно убегали от сопки, хотя никто из людей даже не смотрел в её сторону. А на плоской вершине сопки молча стояли невидимые духи и смотрели, смотрели, смотрели... Слово-песня оглянулось на духов, вспорхнуло и взлетело высоко-высоко, на самое большое и белое облако.

Слово-песня на облако опустилось, на край облака опустилось. На краю облака сидит старый человек, у него все белое: лицо белое, волосы белые и одежда белая – это, оказывается, Сэрако Вэсэй на облаке сидит, вниз смотрит. Сэрако Вэсэй говорит:

-    Слово-песня ко мне само прилетело, слово-песня меня услышало. Внизу идет великан во главе аргиша, внизу идет великан смертный, у него смерть есть, у меня же смерти нет, потому я на облаках могу путешествовать, не по мне – по грешной земле ходить, шагами отмерять свою жизнь, как этот великан. Я этого великана давно ищу, по всему Среднему миру его ищу, только сейчас его нашел. У великана есть то, что мне положено иметь, у великана я это заберу, силой заберу или умом, но это моё будет! Я так сказал, так и будет!

Сэрако Вэсэй поднялся, поднял руку и резко опустил её вниз. Где старик стоял – пусто стало, где только что тихо было – гром раздался, от облака до земли яркая молния белую черту провела, прямо в великана-Ясавэя молния ударила. От такого резкого грома слово-песня с облака опрокинулось, слово-песня с облака упало, слово-песня на землю упало, далеко в тундре упало, к одинокому чуму опустилось слово-песня.

Горит очаг в чуме, на одной стороне чума постели разложены, занавески висят, там старуха стол готовит, на стол еду ставит. На другой стороне чума вместо постелей стоит нарта женская, её полог закрыт, нарта вся закрыта, есть только маленькая щель в пологе. Старуха вовсю старается, котлы с едой снимает с очага, чайник снимает с очага, вся еда уже приготовлена старухой. Старуха очень довольна, наверно, работой своей очень довольна, еда вкусно изготовилась старухой. Как только вся еда оказалась на столе, старуха взяла блюдо с вареным мясом, обошла очаг и просунула мясо в щель полога женской нарты. Как только она просунула блюдо внутрь, блюдо с мясом внутрь положила – блюдо обратно вышло, обратно оно пустое сразу показалось, старуха его схватила и к столу отошла, со стола она стала другие яства брать и в полог нарты относить. Только положит внутрь полное еды блюдо, оно обратно пустое выходит. Всё, что на столе было, всё оказалось внутри полога женской нарты, на столе только пустая посуда осталась. Старуха ещё довольнее стала, словно сама всю еду съела, словно сама сытая стала.

Старуха стала посуду пустую мыть, гремит посудой, водой споласкивает и не слышит, как полог у нарты женской откинулся. Сидит на нарте девушка в красивой одежде, в белых пимах, а сама она такая красивая, что в чуме светло стало, от красоты светло стало.

Как только в чуме светло стало, только тогда старуха заметила, что хозяйка не' хан – женской нарты – полог откинула, старуха как раз закончила посуду мыть, в чуме чисто стало и светло стало. Старуха смотрит и слово-песня смотрит: у девушки на руках младенец. Маленький, а уже одетый в малицу и поясом подпоясан, как мужчина, младенец одетый, как взрослый одет. Красавица младенца на латы чума поставила, на пол поставила:

– Сынок мой, Вартыкоця, пришла твоя пора в Среднем мире жить, твое время пришло человеком стать. Иди теперь к своему деду, деду своему помоги, как можешь, так и помоги.

– Как моего деда найти, как ему помочь, может, ты мне поможешь, небями, может ты мне дорогу укажешь? – Вартыкоця у мамы-красавицы спрашивает.

– На лыжи деда стань, сам их одень, помочь тебе я не смогу, по земле ходить мне нельзя, я небесный житель, мне в белых пимах по земле ходить нельзя, иначе на небо не попаду, на небе жить не смогу. Как на лыжи станешь, посох деда возьми, посох тебе дорогу укажет, до деда сам дойдешь, ему поможешь, сам решишь, как ему помочь. Теперь пойдешь, теперь ты – человек, у тебя своя дорога, а меня своя судьба ждет, что звёздами на небе мне предначертана. Пока ко мне обрати свой слух, слово скажу тайное, послание передай...

Вартыкоця выслушал слово материнское, молча выслушал, только из глаз по слезинке упало, две слезинки упало на латы чума, после чего он, не оглядываясь, вышел из чума. А девушка обратно полог своей нарты закрыла, теперь она закрыла полог плотно, даже щели не оставила. Вартыкоця одной рукой дверь чума откинул, одной рукой дверь чума закрыл за своей спиной, на улицу вышел Вартыкоця, следом за ним слово-песня вылетело из чума через макодан.

Смотрит Вартыкоця, к чуму прислонены лыжи, лыжи великана, для него лыжи, как лодки плоскодонные, большие лыжи, огромные лыжи. Вартыкоця лыжи на снег положил, перед собой положил, к чуму обернулся, к чуму шест приложен, немного поменьше, чем шесты чума – этот шест, наверно, это посох деда и есть. Вартыкоця посох одной рукой поднял, с посохом на лыжи встал, лыжи ему в самый раз оказались, впору ему лыжи, Вартыкоця посохом оттолкнулся, как птица быстрокрылая полетел на лыжах, за Вартыкоця только поземка снежная поднялась. Вартыкоця быстро на лыжах идёт, а слово-песня быстрее его летит, вперед него улетело слово-песня.

Слово-песня прилетело к сопке с плоской вершиной. Около сопки не видно оленей, аргиша не видно около сопки и духи на сопке не стоят, на вершине сопки никто не стоит. Оказывается, все духи внизу сопки собрались, на склоне сопки собрались духи, духи силой держат великана на склоне сопки, за руки, за ноги духи удерживают великана. Напротив великана, напротив сопки стоит Сэрако Вэсэй, Сэрако Вэсэй стоит не на земле, он стоит на маленьких облачках, его ноги опираются на белые облачка, Сэрако Вэсэй не касается земли. Сэрако Вэсэй стоит и пускает из рук белые молнии, молнии он пускает в великана, у великана малица вся в дырах от молний, сквозь дыры блестит кожа великана. Великан увернуться не может, от молний закрыться не может, его держат безмолвные духи, они держат и молчат, а Сэрако Вэсэй только говорит, его голос, как гром:

- Отдай мне свою дочь, смертный великан, а не то я тебя насквозь своими молниями пробью, и кровавого места не останется от тебя и косточек от тебя не останется. Отдай свою дочь!

Великан молчит, великан не отвечает, только там, где молнии его кожи касаются, шипение раздается, на его коже от молний черные следы остаются. Все равно молчит великан, от Сэрако Вэсэй только лицо отворачивает, на него смотреть не хочет. Некому за великана заступиться, некому за него слово сказать, все, кто с ним кочевал, все разбежались от молний и грома, люди и олени испугались грома и молний.

Наверно, смерть великану пришла, он свою смерть увидел. Смерть на него похожа, лицом похожа, только очень маленькая ростом его смерть, может, у тех, кто ростом большой – смерть ростом маленькая, а у тех, кто ростом обычный, у того смерть тоже обычного роста. Только так подумал великан, его «смерть», маленькая ростом, великану говорит:

- Видно, я успел вовремя, успел тебя увидеть, пока ты не умер. Я не твоя смерть, я твой внук, меня моя мать отправила к тебе, вовремя мать к тебе отпустила. Меня зовут Вартыкоця, помочь я тебе пришел.

Великан не ответил, только улыбнулся, а Вартыкоця как дунет на великана, с великана все духи улетели, удерживающие великана духи опрокинулись и на другую сторону сопки скатились. Как великан освободился, Вартыкоця к Сэрако Вэсэй повернулся, Вартыкоця к  Сэрако Вэсэй обратился с такими словами:

- Белый старик, Сэрако Вэсэй! Наверно к тебе мои слова будут, эти слова мне мать передала, для тебя эти слова будут. Моя мать так говорит: «Когда будет готов небесный чум, летающий чум когда приготовишь, я сама на небо приду, сама на небо поднимусь». Как будто все слова сказал, которые мне мать сказала.

Только сказал эти слова Вартыкоця, Сэрако Вэсэй исчез, только молния в небо ушла, да гром далекий раздался. Как Сэрако Вэсэй исчез, Вартыкоця помог деду-великану подняться на ноги. Вартыкоця провел рукой по ранам деда, все раны зажили, новая кожа на ранах выросла. Вартыкоця провел рукой по дырявой малице деда, все прорехи исчезли, малица, как новая, стала. Только помог Вартыкоця деду, посмотрел он наверх, на вершине сопки собрались духи и молча сверху на людей смотрят. Вартыкоця духам поклонился:

- Простите, что обидел вас, духи этого места, не сердитесь на меня и на моего деда. Вот вам от меня подношение. Тут Вартыкоця снял с пояса нож в ножнах, медными полосками обитых и положил нож в ножнах перед духами. Дед-великан снял со своего пояса точильный камень в чехле, украшенном медными заклепками, и тоже положил чехол с камнем перед духами. Только сделали подношение, духи в сопку ушли, духи успокоились, духи приняли подношение. А Вартыкоця и дед-великан отправились на лыжах своей дорогой, а слово-песня тоже полетело, к одинокому чуму полетело.

Через макодан опустилось слово-песня в чум, а в чуме старуха вовсю старается, ещё больше еды готовит, хотя в пологе женской нарты и щели не видать, вся нарта закрыта. Но старуха еду готовит и такая довольная, что вся разрумянилась, то ли от готовящейся еды и тепла очага, то ли от того, что так старается и еды готовой так много, что почти ставить некуда. Еды готовой много, горячей еды много, а она ещё готовит, да ещё    и песню вполголоса напевает, песню о том, что хорошо, когда есть для кого еду готовить. Только у старухи чайник медный закипел, только она чай заварила, как у чума дверь отворилась. Вошли в чум Вартыкоця и дед-великан, как раз к столу готовому пришли. Хоть и быстро слово-песня по тундре летит, Вартыкоця и дед-великан тоже быстрые оказались – на лыжах они, как на крыльях, летят. Дед-великан к старухе обратился:

- Здравствуй, мать-старуха! Исходил я семь тундр, но ничего не нажил, а наверно все потерял.

Это сказал дед-великан старухе, матери своей, и вместе с внуком Вартыкоця подошел к женской нарте.

- Здравствуй, дочь моя! Пришло твое время от нас уйти, столько лет я тебя растил, да видно растил не для жизни на земле, сама ты выбрала свою жизнь.

На нарте полог откинулся, в чуме еще светлее стало, дочь деда-великана, мать Вартыкоця, говорит:

- Давно я тебе говорила, не для жизни на земле я родилась, не удержать меня на земле, сама свою жизнь выбираю. Теперь пришло время исполнить своё задуманное, звездами предсказанное. Но тебе я оставила внука, моего сына, это часть меня самой, это мой мизинчик, потому и зовут его Вартыкоця.

Дочь дед-великана показала свою руку, на ладони не хватает мизинца.

- Теперь сами живите, а мне пора.

Только так сказала, ударила молния, через макодан прямо в нарту молния ударила, девушка-красавица исчезла, молния обратно через макодан в небо взметнулась.

Старуха подошла к деду-великану и Вартыкоця:

- Не горюй, мой сын, не горюй, мой правнук! Она ведь давно говорила, что она житель неба, теперь она живет на небе, а мы живем на земле. Пришла пора есть, вся еда готова и на столе вас ждет, пора есть.

Тут мужчины сели за стол и стали есть, кушали молча, а мать-старуха им еду подкладывала и была очень довольна тем, что мужчины воздали дань её умению готовить и все съели. Как только мужчины поели, дед-великан поднялся и сказал Вартыкоця:

- Пойдем, у меня к тебе слово есть.

Мужчины вышли из чума и слово-песня за ними вышло.

- Вартыкоця, теперь моё время пришло, не горюй, не печалься. Теперь ты живи в Среднем мире, всё, что тебе надо – своим трудом заработаешь. А я идолом стану, на пути кочующих стану, мимо меня проходите: в конце зимы – на  север, в конце лета – на юг. Я стану знаком на пути других ясавэев. Вот и все мое слово.

Дед-великан повернулся и исчез, на его месте появился камень большой, выше чума.

Вартыкоця вздохнул, все-таки тяжело потерять в один день мать и деда, повернулся и пошёл в чум.

- Бабушка, собирайся! Пришла пора идти на север, зима кончается, пока чум готовь, а я оленей соберу.

Так сказал Вартыкоця и из чума вышел.

Вартыкоця встал на чистый снег и нарисовал посохом дедовским круг, внутри круга он нарисовал оленей: одни олени с большими рогами, другие с маленькими, много оленей он нарисовал, целый круг оленей нарисовал. Как всё нарисовал, со стороны Вартыкоця на круг посмотрел, воздуха в грудь набрал и дунул на круг с оленями. Как дунул, снег до земли почти сдул, облако снежное поднялось, облако поднялось, и стал снег вниз опадать. Снег опал, в воздухе чисто стало, там, где было снежное облако, оказалось стадо оленье, в стаде олени: у кого большие рога, у кого маленькие рога, все как на снежном рисунке было, все так вышло. Сколько оленей нарисовал, столько оленей и стало. Взял Вартыкоця тынзей – аркан и пошел оленей имать, для аргиша оленей стал ловить. Пока Вартыкоця оленей ловил, бабушка-прабабушка хозяйство чумовое на грузовые нарты укладывала. Так Вартыкоця и бабушка аргиш справили, как всё справили, Вартыкоця слепил из снега собачку, выдернул из амдера – шкуры на своей легковой нарте – кусок шерсти и приложил к снежной собачке, вся собачка шерстью покрылась.  Вартыкоця дунул на собачку и собачка ожила.

- Оленей за нами веди, позади аргиша оленей веди, собака с шерстью, как у оленя шерсть, – сказал Вартыкоця созданной им из снега собачке и сел на первую нарту, на легковую мужскую нарту сел во главе аргиша.  Вартыкоця поехал, а собачка обежала стадо оленье с одной стороны и погнала оленей за тронувшимися аргишами.

Вартыкоця ведет мужской аргиш, бабушка-прабабушка следом за ним ведет женский аргиш и идут аргиши мимо каменного знака, большого, как великан, идут аргиши на север, зима заканчивается, к лету придут олени к соленой воде и будут есть просолённый мох и морскую пену, а в конце лета отправится Вартыкоця с бабушкой к южным лесам, к тайге отправится, опять мимо каменного знака пройдут, с дедом опять встретится, деду свой знак оставит. Так они и кочуют, бабушка для Вартыкоця невесту нашла, красивую и красиво шьющую меховые вещи, одежду, обувь; так и живут, так и кочуют под синим небом с белыми облаками.

Плывут над тундрой облака, а одно облако больше всех, белее всех. В центре облака стоит белый чум, в белом чуме живут белые люди, там живут Сэрако Вэсэй и Сэр Не, у них все белое: лица белые, одежда белая и все вещи их белые. Сэр Не очень красивая, когда она из белого чума выходит, белое облако становится ещё белее, ещё светлее и мир под облаками становится чище и светлее. И рада Сэр Не, что сын её Вартыкоця кочует под белыми облаками, и он рад каждому облаку, словно мать свою увидел.

Стоит в тундре каменный знак, выше чума камень стоит, с каждым годом камень будто выше становится, наверно дед-великан растет. Мимо камня каждый год идут аргиши и олени по пути своему кочевому. И рад дед-великан, что живут его потомки по закону им завещанному: кочевать в конце лета на юг, кочевать в конце зимы на север. И растут у подножия каменного знака кучи из оленьих рогов и медных украшений, развеваются на ветру суконные полоски и звенят колокольчики. И все, кто кочует, делают дары духам различных приметных мест, делают дары духам сопок и речек, мимо которых проходят, и духи не мешают людям жить земной жизнью.

Вот, как будто всё пока.

Слово-песня дальше полетело над тундрой  сквозь время.

Ти малда.